Передай это дальше – (091)

ГЛАВА ДВЕНАДЦАТАЯ

Второе, что мне очень понравилось, было то, что он сказал: «Есть одна вещь, которой нам нужно особенно остерегаться и избегать — (я думаю, доктор Тайбо, возможно, рассказал ему, кто я такая) — обид. Как ты справляешься со своими обидами?»

А я сказала: «Обидами? У меня никогда в жизни не было обид».
Он сказал: «Не говори мне этого. Ты не можешь быть в своём возрасте…» — мне было всего 34. Все рассмеялись.
Я была очень задета, расстроена и обижена. Я сказала: «Я не понимаю, почему вы смеётесь. Мне совсем не смешно».

И Билл сказал: «Что ты делаешь, что ты чувствуешь, когда кто-то поступает, как тебе кажется, несправедливо, или причиняет тебе боль, или делает что-то, что, с твоей точки зрения, совершенно неправильно и напрямую касается тебя?»
Я сказала: «Ну, мне больно».

И они сказали: «И ты не понимаешь, что это и есть обида? Как ты думаешь, что это такое?»
Я сказала: «Ну, когда люди так меня ранят, я их избегаю. Я просто замыкаюсь в себе».

И Билл сказал: «Ты понимаешь, кого ты при этом ранила, не так ли?»
Я сказала: «Нет, я не понимаю, о чём ты».

Он сказал: «Ты ранила только себя». Иначе говоря, в тот вечер у меня был мой первый урок у Билла как у учителя. Он был великим учителем».

Лоис тоже вспоминала тот вечер: «Она [Марти] боялась того, что увидит на собрании, поэтому предпочла остаться наверху со мной. В конце концов я убедила её, что А.А. хотят и нуждаются в ней. Мы спустились вместе».

Вернувшись в Гринвич, Марти рассказала о своей поездке в Бруклин близкой подруге, еще одной алкоголичке из Блайтвуда: «Грэнни, мы больше не одни», — сказала она. Эта фраза позже стала знаменитой в А.А., потому что она точно передаёт чувство облегчения каждого изолированного алкоголика, который наконец находит Сообщество.

Первое собрание Марти стало одним из последних, проведённых в доме по адресу Клинтон-стрит, 182. После смерти доктора Бёрнхэма в 1936 году Лоис и Билл платили ипотечной компании небольшой арендный взнос, чтобы иметь возможность продолжать жить в этом доме. Но в 1939 году, по мере ослабления Великой депрессии, когда появилось больше свободных денег и выросла стоимость недвижимости, ипотечная компания смогла продать здание. В среду, 26 апреля 1939 года, на следующий день после радиопередачи «Мы, народ», Лоис и Билл были вынуждены покинуть дом, который полвека был семейным домом Бёрнхэмов.

Лоис говорила: «Нужно было не только упаковать наши собственные вещи, но и избавиться от всего того, что мои родители накопили с 1888 года. Армия спасения и Goodwill Industries увозили всё грузовиками».

Их собственную мебель, включая прекрасный рояль Лоис, купленный ещё в годы благополучия, отправили на склад. Можно лишь гадать, что они чувствовали, наблюдая, как каждый предмет поднимают и загружают в фургон для переезда. Можно только гадать, что, должно быть, творилось у них на душе, когда они расставались с последними остатками безопасности и «нормальной» жизни. У них не было ни дома, ни дохода. Запись Лоис в дневнике за тот день лаконична: «Навсегда уехали с 182. Поехали к П____ам» (Хэнк и его жена).

В течение следующих двух лет у них не будет собственного постоянного жилья; они будут жить как странники — сначала у одной семьи А.А., затем у другой. Когда позже кто-то спросил Билла, как они с Лоис пережили эти два года, он, в присущей ему сдержанной манере, ответил: «Нас часто приглашали на ужин». Оценки разнятся, но по подсчётам самой Лоис, за эти два года у них было около пятидесяти «домов» — не считая уикендов «в гостях».