Я шёл на рекорд
Помощь при алкоголизме
Я шёл на рекорд

Я шёл на рекорд

АЛКОГОЛИКИ О СЕБЕ

Сборник биографических рассказов выздоравливающих алкоголиков и статей специалистов

#АлкоголикиОСебе

АЛКОГОЛИКИ О СЕБЕ

Я шёл на рекорд

“Меня зовут Борис, я выздоравливающий алкоголик (4 года). Сегодня я делаю попытку рассказать о том, как “допился до трезвости”.

Пить я начал очень поздно. Многие мои сверстники уже вовсю пили и вовсю предавались радостям и развлечениям, связанным с коллективной попойкой, а я даже не знал, что это такое – вкус алкоголя. Активно занимался спортом, учебой, и думал, что я уже никогда не буду пить, что я законченный трезвенник.

Я гордился своим трезвым состоянием, ставил его себе в заслугу, красовался им перед девочками, и девочки очень одобрительно относились ко мне и к моей неизменной трезвости. В институте меня-таки соблазнили: пить и курить я начал одновременно. Мне предложили: “Да попробуй, чего там от одной рюмки и от одной сигареты будет?!” – и я попробовал.

Пить я стал сразу помногу и часто, потому что, то состояние, которое я впервые ощутил в двадцать лет, испробовав алкоголь, мне очень понравилось. Физически я был очень крепок, и переломить меня о колено бутылкой водки было невозможно. Да и само застолье для меня стало всего лишь продолжением спортивной площадки: я всегда пил на результат. Не просто ради удовольствия (хотя я получал его в определенной мере), т.к. быстро забывал про удовольствие выпитого. Я шел на результат! На рекорд! Смотрел, кто сколько выпил, и, не дай Бог, больше меня! Я всегда догонял и делал попытку оторваться. Длительное время мне удавалось это делать.

… За время всей моей пьянки каких-то социальных потрясений я на себе не испытал. Я всё время ходил на работу, нормально рос на работе, делал, что называется, карьеру, а то, что я пил, никого не удивляло и не возмущало – у нас пили все. То есть все, кто хотел пить, пили, и не просто пили, а еще и научно обосновывали необходимость регулярного пьянства. Я работал в атомной промышленности, в науке атомной промышленности, и у нас в ходу были самые разнообразные теории о том, что алкоголь выводит из костных тканей целый ряд вредных элементов, что он способствует профилактике каких-то непонятных форм мягкого, жесткого, тяжелого облучения. Разнообразных теорий было много, но и без них пьянство было поголовным.

Я ходил на работу, я носил на нее свое тело, в каком бы состоянии оно не находилось, но к концу моего очередного питейного витка стал сдавать, искать какие-то надежные подпорки, хитрые уловки, оправдания для невыхода на работу. Я стал заготавливать впрок массу отгулов: в колхоз ездил, ходил на овощную базу. Куда посылали, туда и шел, завоевывая репутацию безотказного свойского парня. Знал, что отгулы можно “распаковать” по мере необходимости. Чувствую: не могу сегодня идти. Звоню, говорю: “Отгул!” – “А есть?” – “А у меня всегда есть!” Чтобы не забыть, у меня была бумажка, на которой я пунктуально учитывал, сколько чего у меня есть, сколько я истратил и на что еще в будущем могу рассчитывать. И я стал спекулировать на этих вещах: дескать, плохо себя чувствую, мог бы взять больничный, и привет! Но не беру же больничный, беру отгул – вот такой я железный человек, преданный интересам производства!

Однажды, по совету близких, я не пил целый год, и вот опять решил выйти на год трезвости. Думаю, нет, я тогда не доотдыхал, надо еще “посушить” себя. Крутой такой год, тяжелый – опять прошел. И всё повторилось. Я опять стал лихорадочно пить, быстрее меня втянуло, еще круче я стал падать по лесенке алкогольной. Появлялись всё новые и новые синдромы похмелья. Мне стали сниться кошмары по ночам, после которых я в страхе сидел и думал: нет, всё это – короткие передышки, не годится. Надо на большой срок отрубаться. И я снова взял сам себя в кулак и отрубился. Какие там наркологи, психологи! Мне ничья помощь не нужна – я мужик крутой, я сам себя на ноги поставлю!

Мне всегда казалось, что где-то в глубине души я трезвенник, а вся моя пьянка – это так, наносное, временное, случайное, преходящее. У меня и привычки, и склад характера, ну не такой как у всех этих алкашей! Меня ж просто так на стакан не затянешь. Знакомые, те, кто близко и давно со мной не соприкасались, те вообще были уверены, что я нормальный непьющий мужик. И я с удовольствием поддерживал такое обо мне мнение. Оно меня самого грело. Поддерживало во мне уверенность в том, что я на самом деле трезвенник. Если в компании я чувствовал, что надо сыграть трезвенника, я сыграю. Сыграю, да такого трезвого трезвенника, такую лапочку! Уйду и где-нибудь в другом месте нахожусь, а утром снова взял себя в руки – и снова лапушка. Выдержки хватало, но ее становилось всё меньше.

Я принял решение выйти на три года трезвости и вышел! Год даже не курил. Что там наркологи – дети! Со всеми своими методами и приемами! Я сам, на своей самости держал себя столько, сколько хотел. И казалось – вот еще чуть-чуть, вся грязь там отфильтруется, из печени, из почек уйдет, и тогда всё, организм как у младенца – можно начинать жить. Мысль сбылась: ну должна, должна же последняя капля алкоголя, застрявшая, выйти – ведь три года!

Всё. Всё. Я снова вхожу в круг пьющих. И это было просто падение, это был обрыв. Я как только вошел на второй этаж пивбара на Коломенской, и всё … вышел оттуда примерно через месяц. Я, конечно, условно говорю. Я входил туда, выходил, ходил на работу, но всё равно всё время был там. Реально ощущал себя там.

Я ходил на работу в какой-то полудреме, искал предлоги, чтобы уйти с работы после обеда, выискивал самые разные приемы, чтобы вообще не ходить, уезжал как бы в командировку. К тому времени я уже ушел из атомной промышленности и работал в нормальном акционерном обществе. Я себе оформлял командировку в Днепропетровск, мне оттуда, из Днепропетровска, высылали билеты, которые по моей просьбе по телефону покупали у проводников, здесь я сам ездил на вокзал, покупал обратные билеты у тех же проводников по рублику. Я был в командировке в Днепропетровске и сидел в пивбаре на Коломенской одновременно. Пил “по-черному”. После трехлетнего воздержания, когда я снова прорвался в глубокую пьянку, у меня началось тихое сумасшествие какое-то. Я перестал вообще себя контролировать. Меня тянуло только в магазин. Но магазин – это условно. Я прилично зарабатывал, и в магазин ходили те, кто пожизненно ходил в магазин, а я был донором, и при мне состояли те, кто освобождал меня от излишней тяжести в кошельке. Вначале, появляясь в компании, я привозил с собой ящик. Исчерпав запас, добавляли, и по мере необходимости, бегунки бегали.

Потом я стал замечать, что народ вокруг меня стал вымирать – очень сильно, один за другим. Похороны шли одни за другими. И я чуть не умер вместе со своей толпой от ужаса, который пережил на похоронах своего коллеги, сотрудника и собутыльника.

Договорились встретиться в шесть утра, чтобы определиться с поездкой в морг, а потом на кладбище, но все с вечера расползлись кто куда, а потом нас собралось только трое. Еще четверо, которые должны были принять участие в похоронах, не явились. Мы чуть не разломали дверь в квартиру, где, по нашим предположениям, могли заваляться двое или трое, но в ответ – тишина. Меня охватил ужас. Покойник был одиноким человеком – ни жены, ни семьи, ни детей, никого. Некому хоронить, кроме собутыльников. Все обещали скинуться, стучали себя в грудь, исторгая из себя клятвы пьющего братства, и вот цена всем обещаниям – не явились. Хорошо, что я взял из дома нормальное количество денег, которых хватило на весь ритуал, но нас было всего трое, нам предстояло втроем нести гроб!

Приехал заказанный автобус, мы сели втроем, и я с радостью понял, что водитель-то мужик, он и будет четвертым! Я сразу же шнырь к нему: четвертым будешь? Он говорит: “Естественно, ребята, вы мне приплатите, и я вам помогу”. У нас был полный боекомплект, и можно было успокоиться, но во мне зудела одна и та же мысль: а если бы я был на его месте? Здесь я “проснулся” и пришел с деньгами, а на мои похороны кто “проснется” и кто придет? Буду валяться в морге до какой-нибудь генеральной уборки в нём, когда всех покойников, скопом, попросят освободить места для вновь прибывающих. Засунут меня в полиэтиленовый мешок, и даже не предадут земле, а бросят в нее, как собаку, свалят, как мусор в яму.

Как же меня трясло и корежило, когда все, кто обещал быть на похоронах, начали сползаться на поминки! Я хотел простить этих людей – и не мог, я хотел забыть их предательство – и тоже не мог, и водка мне забыть и забыться уже не помогала. Поминки растянулись на неделю, до девятого дня, я пил всё это время безостановочно, всё время как бы примеряя этот процесс к себе: это я умер, это меня хоронят, это меня так эти люди поминают, а во мне рос и рос протест: не хочу! Я глушил этот протест водкой, а он всё равно рос: нет, не хочу!

Именно в этот момент мне судьба послала человека, который рассказал мне об АА и привел в группу “Черемушки”. С этого момента у меня начался путь совсем другой трезвости, не похожей на ту, которую я раньше «заказывал» себе то на год, то на три.

Когда я пришел сюда, я понял, что всё это мое, что здесь те самые люди, которые мне нужны, которые говорят со мной на одном и том же языке, перед которыми не нужно ничего из себя изображать, и что единственное, что они от меня хотят – это чтобы я оставался самим собой, говорил, что на самом деле думаю и на самом деле чувствую.

Я не сразу принял душой программу, и не сразу понял, зачем она мне нужна. Другим – возможно, нужна и даже необходима – тем, кто сам завязать не может. Но я-то мог! Я мог сам себя взять и зарядить на пять лет. Ну, было три, почему бы не сделать пять? Вот только что потом? После того, как эти пять лет пройдут? Мой предыдущий опыт мне подсказывал, что потом улет будет такой, из которого я уже точно не выберусь.

Единственно, что я понял и принял сразу, это то, что я просто больной человек, что я болен неизлечимым, прогрессирующим заболеванием – алкоголизмом. Я сделал первый шаг, я признал свое бессилие перед алкоголем, и в моей голове слегка просветлело: я понял, почему, сколько бы раз я ни бросал пить, я снова и снова после очередного срока трезвости срывался в запои – я пытался силой воли остановить неизлечимую болезнь, но не побеждал ее, а всего лишь создавал временную иллюзию победы, основанную на чисто внешнем признаке – я не пил, не употреблял спиртных напитков и только. А болезнь внутри меня развивалась своим чередом, и с этим никакая сила воли не в состоянии справиться.

Бог так распорядился, что я сразу же попал в лечебную программу “Старый свет”. Она вызывала во мне яростное противодействие своей жестокостью, своим строгим регла­ментированием прохождения шагов. Я топорщился, сопротивлялся, но, как ни странно, шел, шел по шагам помимо своего желания.

Я очень долго свыкался с мыслью, что есть Высшая сила, что она одна мне может помочь в этом деле, взять на себя мои проблемы. А я не привык, чтобы кто-то брал на себя мои проблемы! Еще чего! Я сам привык их решать, мне это нравилось, я любил ощущать свою силу, свою сноровку и смекалку, я нуждался в постоянном подтверждении того, что они у меня есть, и, получал это подтверждение сам, решая свои и чужие проблемы.

Это было очень сложно – научиться отдавать свои проблемы, не думать о них самому, освободить себя от лишнего груза, а я не любил быть свободным. Я и по сей день люблю придумывать себе проблемы. А иначе жить, ну как это? Иди и свободен? Что ж я, конь на выпасе? И не дай Бог, их сегодня стало на килограмм меньше, мне неприятно: нет привычной нагрузки на плечах, ничто не давит и не жмет. Я даже когда сплю, не люблю накрываться легким одеялом. Жарища, а я тащу на себя толстое, тяжелое одеяло, и не потому, что мне холодно, мне тепло, я горячий человек, горячий изнутри, но мне нужно ощущение “нахлобучки”, ощущение тяжести. Это и по жизни так же. Мне всё время нужна нагрузка. Любая. Если я работаю, я ищу самую тяжелую физическую работу, я выискиваю, где самую большую тяжесть поднять, и от этого получаю максимальное удовольствие. Если еду в колхоз, то я обязательно должен грузить мешки – собирать картошку мне неинтересно. Мешки грузить интенсивно в течение всего светового дня – это интересно. И вот с этим характером, с этим подходом к жизни я и подошел к третьему шагу, к необходимости препоручить свою волю и свою жизнь Богу, как я Его понимаю. Мне было очень тяжело, я испытывал дискомфорт, раздражение. Как я тогда понимал Бога? Никак не понимал и понимать не хотел. Потому что не хотел расстаться со своими проблемами, с такой кучей удовольствия. Кто Он такой, чтобы я всё это Ему отдал? И если я Ему всё это отдам, то кто я буду такой? Что я есть без всех моих проблем?

И как я узнаю, что я чего-то стою в этой жизни, если сам ничего делать не буду, решать не буду, брать на себя ответственность тоже не буду? За что мне тогда будет даваться Его милость? Ни за что? Просто так? В “ни за что” и “в просто так” я не верил и поверить не мог, не хотел.

Но, тем не менее, программа есть программа, время шло, шло общение. Моему росту помогали обе стороны. С одной стороны, – те, кто представлял группу ветеранов и рассказывал о том, как они справляются со сложностями программы, как пропускают ее через себя, через свое нутро. А с другой – подкрепляли тылы те, от которых вовсю свежачком несло. Оглянешься: откуда ты пришел? Нет, я туда не хочу! Приходит человек полуживой-полу- мертвый, с мешками под глазами, с дрожащими руками, сизый нос, сиплый голос, ноги неуверенные, согбенные плечи – а ведь и я мог быть таким, если бы сейчас не сидел здесь и не смотрел на них.

Первый год я настойчиво и активно ходил по разным группам, сжился с программой “Старый свет”. Много узнал сам о себе новенького и интересного, но самое яркое впечатление от первого года для меня заключалось в открытии, которое вначале меня просто шокировало. Мне задали простенький вопрос: что сейчас чувствуешь? И я тут же стал рассказывать о том, что я в этот момент думаю. Мне повторили вопрос? Что ты чувствуешь? И я растерялся, я не смог ничего внятно ответить. Я стал лихорадочно думать об этом, мысли мои начали путаться, и я вдруг понял, что прожил столько лет, что у меня трое детей, а я сам не знаю, что я чувствую и умею ли чувствовать вообще.

В программе я понял, что вся моя жизнь была лишена такой прекрасной зоны, как чувства. Я никогда не знал, что я чувствую. Я что-то, наверное, чувствовал, но никогда не отдавал себе в этом отчета. Мне было больно, я чувствовал это, когда порежусь или ушибусь. Я чувствовал запах носом, какими-то там в носу рецепторами. Я знал, что хочу есть, когда в желудке происходили какие-то спазмы, – я их чувствовал. Мне казалось, что я чувствую стол, когда я держусь за него, я чувствовал, что он деревянный и устойчивый. Хорошо держится на четырех ногах. Но у меня спросили про другие чувства, а я их не чувствовал. Я понял – да, допился вконец, до полной заморозки себя, и для меня это было самое интересное открытие, которое подвигло на движение по шагам.

В АА я впервые встретился с людьми, которые очень много говорили и думали о некоей духовности, о духовном росте, о том, как к ней прийти и как расти. Я думал: зачем? Да я и так духовный! В театр я всегда любил ходить – и пьяный, и с похмелья. Я знал, в каком буфете и в каком театре чего наливают и что дают на закусь, какого сорта пиво и какое шампанское. Ну, конечно, при этом умно говорил о спектакле. Я думал, это духовность и есть. Я ее растил, совершенствовал, расширял круг своих интересов. А здесь о другой духовности говорят. Здесь говорят о правилах, внутренних правилах души, исполняя которые, душа освобождается от перегрузок, из-за которых она не живет, а влачит жалкое существование. Я понял, что это еще одна новая для меня зона: с одной стороны, чувства, а с другой – духовный рост. Я стал задумываться, и впервые в жизни я стал ограничивать, останавливать себя в поступках, а потому уже и в мыслях, когда не был уверен, что поступаю правильно с нравственной точки зрения. С третьего года работы в программе я стал посещать церковь. Мы многократно встречались со священниками разных конфессий в программе “Старый свет”. Опыт очень серьезных людей, которые длительное время занимаются по двенадцатишаговой программе, мне подсказал, что где-то рядом должен быть или наставник, или священник – духовный пастырь. Я закрепился сегодня с Православным приходом в п. Ерино, достаточно системно стал заниматься какими-то кусочками своей духовной жизни и, наконец- то, понял разницу между трезвостью и “сухостью”.

“Сухость” и трезвость, конечно, для меня сегодня – самые разные понятия. Я столько лет был “сухим”, но был ли я трезвым? Нет. Я был подвержен каким-то эмоциональным взбрыкам, неуправляемым рассудком взрывам. Были отдельные высокие пики, а мелкая рябь – она всегда присутствовала. Решения по жизни я принимал совершенно идиотские. Я женился – развелся. Четырнадцать лет я прожил с женой, с первого года думая и рассуждая о разводе. Это была у нас любимая тема – развод, о нём мы только и говорили четырнадцать лет, пока, наконец, не развелись. Потом в полупьяном состоянии второй брак каким-то образом состоялся. Я до сих пор не отдаю себе отчета, что именно подвигло меня на эту женитьбу, и какими соображениями руководствовалась она, выходя за меня замуж. Брак есть, но семьи не получилось. И я чувствую себя виноватым и пока не нахожу в себе силы честно сознаться, что у нас что-то просто по пьянке вышло. По моей пьянке, она-то всю жизнь трезвый человек, разве что иногда выпьет немножко для удовольствия. Я теперь ищу способы, как склеить, что и с чем сложить, чтобы совсем не развалить то, что уже есть. Ребенок растет. Ребенку уже восемь лет. Я же не могу его бросить просто так, но чем трезвее я становлюсь, тем четче вижу пропасть, которая существует все эти годы между мной и женой. И ребенок растет в атмосфере случайного сожительства двух чуждых друг другу людей, растет без чувства семьи. И свою жизнь будет строить по алгоритму, заложенному в нём нами. И всё же я, а не жена, ищу способы как- то сложить, как-то исправить. Потому что развалить – какой же тогда созидательный процесс?

Трезвость принесла мне новые проблемы. Многое увидел, понял, прочувствовал, но многое не могу позволить себе теперь. Сидя на наших собраниях, я стал немного внимательнее слушать, у кого как решаются житейские проблемы, стараюсь понять, что такое семья и чем она отличается от брака, от узаконенного со­жительства. Я понимаю, что “сухость” можно поддерживать техническими приемами отказа от первой рюмки, но для того, чтобы достичь трезвости и трезвомыслия, нужно обеспечить более широкий круг условий, качественно изменить образ жизни. Отсюда повышенный интерес к ветеранам.

Некоторые вопросы пытаюсь обсуждать с ними – а как ты прожил этот нюанс? Послушаешь двух, трех, четырех – проблемы- то те же самые, по сути. Упаковка разная, а проблемы одни, не исключительные, как раньше я про себя думал. За эти годы в АА я понял, а вернее, согласился и признал то, что я совершенно нормальный и обыкновенный алкоголик, и хочу теперь послушать, как другие алкоголики решают свои проблемы, хочу использовать кусочек их опыта и передать свой. В этом ведь и смысл нашего сообщества: передать и использовать, отдать, чтобы взять.

Сегодня я на работе пытаюсь использовать двенадцатишаговую программу. Стараюсь принимать любые ситуации спокойно, помня, что я не одинок, что Бог со мной, и что он дает мне эту ситуацию во благо, чтобы я что-то еще очень важное для себя понял, пережил и переосмыслил, чтобы накопил полноценный опыт решения вот таких проблем. Чтобы я вырос и созрел для решения еще более серьезных.

Где-то после второго года я почувствовал, что программа изменила качество моей жизни: извне, из АА, программа перешла внутрь меня и стала защищать мою трезвость везде, где бы я не находился, во всех ситуациях – в житейских, семейных, рабочих. Я стал очень серьезно думать, что короткая молитва о душевном покое – это вместилище всего мироздания во мне и определение моего места в этом мироздании. Что достижение душевного покоя в любом деянии, в любом телодвижении и даже в мыслях позволяет сделать так, чтобы ничего не скребло, не напрягало тебя изнутри, и тогда сама собой приходит удача.

Я начал вдумываться в сущность основных христианских заповедей и совсем по-другому стал смотреть на себя и свои взаимоотношения с людьми. Я всегда считал себя добрым, отзывчивым человеком. Гордился тем, что всегда, по первому зову и без оного, спешу на помощь другим, что я в делах добра не какой- то там любитель, а вполне законченный профессионал. Ха! Я стал вспоминать, стал анализировать с точки зрения заповедей всю ту громадную массу своих, казалось бы, добрых поступков, связанных с помощью другому человеку, и поймал себя на том, что эту помощь я оказывал себе! Я не думал в то время о человеке, я думал о себе, о том, как я добр, и от этого ловил привычный кайф. Я подпитывал, подкармливал свою гордыню, и только. Ничего не зная о том человеке, которому я спешил на помощь, не видя его жизни так, как она видна сверху и в перспективе, я просто не мог знать, что ему сегодня нужнее: сытный обед или пост, чтобы иметь возможность подумать, поразмышлять и что-то понять. Я совал ему конфету для того, чтобы он проникся благодарностью ко мне, чтобы оценил мою доброту. Он жует эту конфету, а она ему не нужна, он, может, взял ее только, чтобы сделать мне приятное, а я тихо балдею.

Своей помощью я закрепощал и порабощал людей. Я видел, как люди впадают в депрессию после моей помощи, чувствуя на себе груз обязательств передо мной. Они видели, что я от них что-то жду, я не говорил, потому что сам толком не знал, и они додумывали сами. Если я помогал женщине, то она сразу начинала подозревать, что я жду от нее определенного рода услуги. Если это мужчина, у него своя форма обязательств. Только в церкви я услышал, что помощь только тогда помощь, только тогда добро, когда оказываешь ее не ради человека, а человеку ради Бога. Помог, поддержал, денег дал и забыл. И ничего не ждешь от этого человека – ни ответных услуг, ни изъявлений благодарности в какой бы то ни было форме. Ты свое уже получил, так как добро ради Бога уже в себе содержит такую радость, которую никаким другим способом не приобретешь и не достигнешь.

Я делаю попытки, первые попытки помогать людям ради Бога, а не ради себя, и не ради него, этого человека. Я и сам вижу, что человеку плохо, и он мне жалуется, а, может, ему просто себя жалеть нравится, нравится несчастненьким себя чувствовать. А ему – на, то, что тебе не хватает, и замолчи, больше мне не жалуйся, не порть мне настроение. Истинная причина его состояния лежит где-то глубже, но ни я, ни он ее не видим. Пострадай он еще немного, и глядишь, понимание на него бы снизошло, а я своим “на” отодвигаю этот момент, оттягиваю его, заставляя мучаться дольше.

Во мне инерция всё еще срабатывает, и я всё еще норовлю сразу вмешаться и сразу всё исправить в жизни другого человека, но я уже научился останавливаться, не делать поспешных широких жестов, а попытаться войти с человеком в более тесный контакт, чтобы почувствовать уровень его проблем и помогать ему уже ради Бога, ради того, чтобы этот человек хоть чуть-чуть приблизился к Богу. Если нужно что-то дать, чем-то обеспечить, куда-то отвести, что-то посоветовать, чтобы хоть на вершок приподнять его над плоскостью проблем, чтобы он сам увидел их сверху, осмыслил и оторвался от них, перестал, как привязанный, ходить по одному и тому же кругу, наступая на одни и те же грабли.

Это уже новая формула души – забыть о своем вкладе в судьбу другого человека, не смотреть на свои действия, как на вклад, который должен возвратиться с процентами, и даже не думать об этом, а думать о том, что Бог помогает этому человеку через меня. Он дал мне немножко больше, чем положено в этой зоне. Он мог мне ничего не давать, но дал для того, чтобы я поделился. Он через живых людей осуществляет свои дела, и я чувствую себя Божьим механизмом и только. То есть умом понимаю, что примерно так должен себя чувствовать. Иногда мне это удается: вот оно, возвращение замороженных пьянкой чувств – ощущение тепла, радости, Божьей благодати, оно приходит, когда я знаю, что сделал добро ради Бога, помог человеку не от себя, а от Него через себя. Я уже чувствую, что я в стороне, что я нормальная, такая же Божья любимая тварь, как и он. Такой же сын.

Это ощущение дала мне программа, это дала мне тренировка души на протяжении всех лет трезвости, работа в АА, лечебная программа и церковь.

Я научился искусству принятия людей. Я сделал попытки сфокусировать свое внимание на своих наиболее злобных врагах. Я их из понимания “враг” неискусственно выключил. Я не писал себе: исключаю из зоны врагов – работа души подвела к уничтожению самой зоны.

В прошлой жизни я расправлялся с людьми привычными приемами: кому в морду, кому его же подлянку переводил на него же, а потом радовался, когда он садился в лужу, в свое же дерьмо. Сегодня я не испытываю такой радости. Сегодня я не хочу, чтобы люди, с которыми я по каким-то причинам общаюсь, были в дерьме и воняли дерьмом – мне самому это неприятно.

Если раньше я говорил: паскуда, что ты делаешь, я же тебя урою в этой горе, то сегодня я стал думать: что же у него там случилось, что не сложилось? Раз он на меня свою агрессию, свою какую-то черную энергию пытается выплеснуть, значит у него есть проблемы, море проблем, и он не знает, как их решить. Я вступаю с ним в диалог. Простой, житейский, без напора. Не идет на контакт – отступаю в сторону. Проходит какое-то время, и его страх ослабевает, он начинает цепляться за какую-то логику, за какое- то неуловимое ощущение, что я как-то не так, не по законам непримиримой войны действую, и уже сам идет мне навстречу.

У меня изменились отношения с детьми. Когда я ушел из первой семьи, старшему сыну было четырнадцать лет, младшему – восемь. Какое у них ко мне могло сложиться отношение? Ничего хорошего. Отец ушел в тот период, когда был очень нужен. Я пил, вел ужасный образ жизни, потом женился на другой женщине. Когда я делал попытки вступить с ними в контакт, даже тогда, когда прекращал пьянку, я ощущал стену непонимания, неприятия. Я чувствовал, что дети таят на меня обиду, и это вызывало во мне сопротивление, желание проломить стенку, агрессивно проломить. Я начинал давить на них своими советами, рекомендациями. Злился: щенок, ты жизни не видел! Это я тебе говорю, козёл, слушай меня и запоминай! Скажи спасибо, я пока жив и тебя кормлю! Штопаный!

Сейчас я попробовал честно рассказать им об алкоголизме, о том куске жизни, когда я от них уходил, о той разрухе, которую я внес, в первую очередь, в свою жизнь, и каким образом эта разруха отпечаталась и на них. Даже не я сам, а моя болезнь – алкоголизм. Я пытаюсь показать эту грань: я всё равно вот он, тот же, что и был тогда, я же не другого имени, ни другого тела, ни другой головы. Я просто был больным человеком, не сознавая тогда этого, а теперь сознаю.

Старшему сыну уже двадцать шесть лет, он меня понимает, он с благодарностью воспринимает мои рассказы, и я ему больше ничего не советую. Как только он просит совета, я начинаю рассказывать о чём-то похожем в моей жизни и стараюсь быть предельно честным.

Он стал это ощущать. Я чувствую, что возник душевный контакт. Духовного единства пока нет, но душевный контакт уже есть. Возникают и какие-то общие духовные идеалы и со ста ним, и с младшим – он меня меньшее количество лет ненавидел. И сейчас я просто радуюсь восстановлению своих отношений с детьми.

Очень тяжело дается восстановление отношений с матерью. Моя мать – учительница, математик. Сорок лет она учила детей, сорок лет смотрела на мир глазами учителя, который всегда и всё знает лучше других, который имеет право требовать, чтобы всё было так, как он считает нужным и полезным для всех, – одним словом, человек, который сложен из одной гордыни.

Почему я школу с медалью закончил? Потому что это нужно было матери, и я это подспудно ощущал. Спартакиада была какая- то, я должен был выиграть ее для нее. Я учился для нее в трех школах – в обычной, в музыкальной и в спортивной, и везде должен был преуспевать, и я старался изо всех сил, одновременно получая первые навыки жизни “внапряг”, постепенно привыкая к тому, что тяжкий груз на плечах – это норма жизни.

Поступил в институт, но ей института маловато, стала давить – в аспирантуру поступай. Я поступил в университет, пошел заниматься, получать другое образование – философское. Это, мне казалось, было именно то, что мне необходимо, чего просила моя душа, но она настояла на своем – я поступил в аспирантуру. И так вся жизнь была прожита для ее гордыни и в воспитании гордыни во мне. Я этого не понимал. Она вдохновляла меня на очередной подвиг, на очередную победу, а я их совершал, кого-то давил при этом, чьи-то головы срубал, а свою голову потерял, в алкоголизме утопил.

Я раньше думал: бабу чужую трахнуть – это грех, а гордыня – это гордость, что в ней плохого? Это даже хорошо, когда человек горд. Теперь я точно знаю, не по книжке, не по заповедям, а на себе почувствовал, что гордыня – это самый смертный грех и есть. И всё зло от этого, и бабу чужую трахнуть – она, гордыня, подвигает. Она заставляет хвататься за всё и пытаться сделать всё одним махом, а если не получается всё и сразу, нападает уныние, депрессивное состояние возникает, раздражение растет, агрессия, начинаешь пытаться головой бетонные стены прошибать, вместо того, чтобы смириться и отойти, поставить для себя разумную, приемлемую задачу. Если тебе дано ее решить, то решишь ее без напряга, не накручиваешь ни себя, ни других, и они почему-то сами собой решаются.

Раньше я очень сильно напрягался. Мне обязательно нужно было быть победителем соцсоревнования. Или ударником производства. Или отличником пятилетки. Мне надо было выделиться из всех, стать хоть на маленькую, но ступенечку повыше. За это я боролся, соревновался, рубился, кого-то давил, меня тоже пытались давить, но я давил круче, изыскивал ходы и выходы, интегрировал, развивая нечестность в самом себе. В каком бреду я жил! И всё для того, чтобы ублажать свою гордыню!

Гордыню во мне воспитала мать по образу и подобию своей. Сейчас она начала ходить в церковь, и приходя из церкви, она снова начинает меня учить. Как не есть, не пить того-то, когда лоб крестить, пытается навязать мне формальные приемы, с помощью которых опять можно отличиться, стать “ударником христианства”. О душе, о вере она разговоров избегает, прячется от них за броню процедур. Мне Бог дал алкоголизм, чтобы я споткнулся о него, как о камень преткновения, побесился, посвоевольничал, но всё-таки понял – вперед дороги нет, надо поворачивать назад, надо пересматривать все свои изначальные позиции, как бы тяжело, как бы больно, как бы страшно ни было. А матери – нет. У нее нет такого мощного стимула лезть себе в душу, как у меня. Она заперла ее на ключ и огородила, и колючую проволоку вокруг навила, чтобы другие не лезли.

Вот на этой почве я еще не до конца готов принять ее. Я понимаю, что упрекать ее нельзя, раз ей не дано, значит и это для чего-то нужно. Но какая-то напряженность во мне есть, какая-то недоработанность в моей душе. По мере возможности пытаюсь справиться с этой проблемой, но насиловать себя тоже не могу. Не хочу спешить, подстегивать себя, гнать на сближение с матерью.

Изменилось мое отношение к работе. Ситуация там сложнейшая – идет уничтожение структуры в целом, и в этих условиях я что-то должен делать, чтобы просто выжить, устоять. В прошлые годы я стал бы генерировать, стал бы гонять по Москве, искать какие-то лобовые приемы выхода из этой ситуации, как-то пытался бы латать и штопать то, что расползается и трещит по швам.

А сейчас я возвращаюсь к молитве нашей, я анализирую, что реально я могу сделать, а с чем должен смириться и принять как неизбежное и необходимое, для моего же блага. Я делаю то, что могу, и больше не дергаюсь, не гоняю воздух. Да, конечно, сегодня у меня двадцать два миллиарда долгов, слава Богу, что мне столько же должны. Я не могу ни вернуть, отдать долги, ни получить. Я делаю только то, что могу сделать сегодня. Я знаю, что мои заемщики подготовили программку, что они, в случае успеха, отдадут мне кусок средств, а я верну их кредиторам, но это не от меня зависит.

Я на работе живу сегодня по программе одного дня. Я с утра помолился, пришел, посмотрел: да, трудности у всех в голове, но зачем же зацикливаться на них? Я лучше с людьми поговорю о чем-то живом, насущном. Один знакомый пошутил: у него банк рушится, а он стоит как колосс. Но я не сам по себе стою, я чувствую, что надо мной есть Бог, знаю, что есть ангел-хранитель мой – и всё это благодаря тому, что я оказался алкоголиком и в поисках выхода пришел в АА.

В каждом кусочке своей жизни я пытаюсь прожить программно. Если бы мне несколько лет назад сказали, что мой банк окажется в таком подвешенном состоянии, я бы засмеялся: лучше застрелиться, чем так жить. Я же крутой, жизнью не дорожу и порешить себя, если что-то там у меня не выйдет, могу одной левой! Я так не говорю уже давно и не мыслю так. Потому что я знаю про себя более глубокую правду. Я ж сам себя выдумал и вообразил крутым, а я нормальный человек с нормальными человеческими чувствами и нормальными желаниями, которые я давил в себе, чтобы выглядеть покруче. Программа меня научила смирению, терпению, принятию себя таким, какой я есть, а, приняв себя, я стал принимать и других такими, какие они есть.

Болезнь еще сильна, я еще срываюсь эмоционально, еще чувствую всплески и мелкую рябь, но ненадолго. Я себя останавливаю, приобщаю к трезвомыслию и снова перетекаю в программное решение, и всё потихонечку получается, но это уже не я делаю, а кто-то мне помогает ради Бога.

Борис, Москва.

(Альманах “Быть свободным”, № 1,1997г.)

Все части книги можно читать по ссылке:

https://aa-online.ru/alkogoliki-o-sebe/