Рассказ Алексея

В 1987 году, когда меня с треском выгнали с хорошей работы, я понял, что надо что-то делать. Я вполне созрел для того, чтобы не пить. Я хотел бросить пить: сомнений уже не было, я признал, что я алкоголик. Но заблуждение состояло в том, что я был уверен, что стоит мне что-то такое заглотить – тетурам, антабус, – и все как рукой снимет. Я ошибался даже в главном, я не мог таким вот путем, внешним, насильственным, обрести трезвость. Я кодиро­вался первый раз на пять лет, а продержался пять месяцев.

Причин для того, чтобы бросить пить, было более, чем достаточно. Ну, карьера на нуле – выперли с треском, с позором, с персональным делом, но я дал все основания для того, чтобы мой уход сопровождался митингами возмущения и протеста. Что касается семьи, то я ее потерял на пять лет раньше – в 1982 году мы развелись. Я говорю: “Мы развелись”, но я не принимал в этом никакого участия. Меня просто информировали, что со мной развелись – поставили в известность. Супруга, она первая поняла, что я болен этой неизлечимой, прогрессирующей, хронической болезнью. И она поняла: пора уходить, пока еще можно спасти себя, ребенка, и теперь я полностью с ней согласен.

Что касается остальных, меня бросили все, все мои друзья, с которыми я учился в институте, с которыми общался на работе. Я даже заметил, что они стали переходить на другую сторону улицы, если первыми замечали меня, вдумчиво и сосредоточенно витрины разглядывали или залезали с головой под капот машины и делали вид, что там какие-то серьезные повреждения. Потому что от меня ждали только одного. Правда, я вначале говорил “здравствуйте”, а потом произносил эту волшебную фразу: “Не выручишь?” Я сейчас заметил, что некоторые мои бывшие собутыльники еще более больны: они даже не здороваются, они сразу же говорят: “Не выручишь?” Так что, я еще сохранил какие-то представления о хорошем тоне: я вначале здоровался, а потом занимал. Нет, пытался занять деньги. Но к концу я вынужден был признать, что мне никто уже ничего не давал. Я обходил все подъезды, в своем подъезде я совершал вояж с девятого на первый этаж, но в какую бы квартиру я ни звонил, никто никаких денег мне уже не давал. Некоторые сразу же, я и слова не успевал сказать, говорили: “Денег нет!” Я даже спрашивал: “Почему вы думаете, что я за деньгами пришел? Может, я за хлебом пришел?” “Нет, – отвечали, – в два часа ночи соседям не звонят ради куска хлеба”.

Начиналось все так красиво, особенно в период работы в МИДовской системе: красивые напитки, интересные люди, заманчивые перспективы, – но постепенно с “Камю” и “Мартини” я съехал на “Тройной” и менавазин. Такой проделал гигантский путь от французских коньяков до аптеки. Врач однажды посоветовал валокордин, дескать, хорошо снимает утреннее похмелье, надо только вместо двадцати капель – сорок. Ну и все – на другой день я пил валокордин стаканами.

Самое страшное, что я не замечал, я не хотел видеть, признавать, что я качусь в болото, в трясину. Я совершенно отказывался видеть, что со мной происходят страшные вещи: потеря памяти – амнезия, как ее называют – у меня присутствовала постоянно. Я не мог понять, какой день, какой месяц, в каком районе я находился. Я просыпался в пивбарах на полу, на заплеванных полах, просыпался в каких-то реанимациях, частных детоксах, о которых я так и не знаю, где они, кто меня туда привез. Жизнь была словно под наркозом каким-то. Я уже не говорю про жуткие физические страдания: алкоголизм – это самый мучительный способ самоубийства. И я выбрал этот способ самоубийства, эти бесчисленные ночные вызовы, эти капельницы, груды ампул под кроватью, невозможность встать с утра, хотя голова чистая, эти месячные, двухмесячные, трехмесячные запои. Это слезы матери, которая работала… У меня вся семья: отец, отчим вернее, уважаемый человек, доктор наук, мама – они дружно, вдвоем, пахали на мой алкоголизм, который сопровождался бесчисленными штрафами, потерями, взятками и так далее.

Говорят о духовном каком-то пробуждении. Я не могу до сих пор четко классифицировать, обозначить, что со мной произошло 18 августа 1990 года. Я проснулся, или, ложась спать, я увидел вспышку, или на меня снизошел какой-то голос, который сказал: “Хватит!” – ничего этого не было.

Весна 1990 года началась довольно банально – опять Кащенко, потом 17 больница, потом Боткинская психосоматика – все в одно лето. Я плавно перетекал из одного стационара в другой, а между ними частные детоксы. Из Боткинской психосоматики я вышел несколько подуставший, но без какого-то четкого решения изменить свою жизнь. Я просто вышел и сидел, не зная, что делать. Говорят, что Высшая Сила действует через людей. Наверное, это так. В те три дня, что я сидел и чесал репу, не зная, что делать, я пробовал пить, я совершенно машинально, по выходу из этой Боткинской психосоматики украл у мамы тушенку. Это как Шура Балаганов: у него пятьдесят тысяч на кармане, а он вскрывает сумочку, вот так и я. Уже такой хроник – просто машинально зашел в квартиру, надо что-то стянуть и продать. Я нашел у мамы тушенку, сходил к продуктовому, сдал ее, и мы с каким-то трясущимся мужиком купили и распили пополам бутылку коньяка. Единственное, что меня поразило – не было удовольствия, не было кайфа от первого стакана. И тут я совсем пригорюнился и в растерянности несколько дней сидел дома. Наверное, где-то подсознательно копил силы, восстанавливался, приготовлялся, наверное, я опять сделал бы попытку напиться более удачно, возможно, я снова ушел бы в многомесячный запой, но в этот день мне позвонил товарищ, который со мной в “семнашке” маялся неоднократно, и с этого звонка начался какой-то новый этап в моей жизни.

Наверное, все списывать на этот звонок нельзя. Где-то внутренне я подошел к той черте, за которой лежал решительный шаг. После этого звонка я оказался в амбулаторной программе на Щербаковке, которой руководил Джеб, американец, который привез первую амбулаторную программу АА. И вот опять же, сказать, что я был в восторге от этой программы, это было бы нечестно. Иногда мне кажется, что я всегда был от нее в восторге, но нет, вспоминая, я чувствую, что это не так, что я пришел с таким же опасением, с такой же настороженностью, недоверием, с какими я переступал порог наших наркологических больниц.

Мне многое там не нравилось. Не нравились психологи, не нравились группы. И вот тут очень интересный момент. Я впоследствии много раз слышал, как говорили, что, в принципе, надо ходить. Если даже не нравится, все равно ходить. Потому что наступает такой момент, когда оттого, что программа не нравится, она становится тебе все ближе и ближе, и, если человеку повезет, если быть достаточно честным, открытым и иметь готовность войти в нее, наступает такой момент, когда она начинает нравиться. Я ничего этого не знал, я действовал так потому, что мне просто повезло – мне некуда больше было ходить.

Товарищ, который свел меня с этим Джебом и помог устроиться в амбулаторную программу, он же дал мне и работу. Это была первая моя работа за много лет. То есть за последние четыре года пьянки я нигде не работал. Я пытался работать, причем в самых невообразимых местах, конторах, вплоть до конторы по ликвидации разливов нефти Министерства морского флота – я и там работал главным инженером. Работал в каком-то банке – во Внешэкономбанке. Кто меня сейчас знает, смеются, просто смеются до истерики, зная мои финансовые, коммерческие способности и таланты. Но я там работал, правда, не больше двух недель, и разливов никаких я не сумел ликвидировать, и финансовых операций ни одной не успел провернуть – обычно я запивал через две-три недели.

Когда я оказался в программе, мне просто некуда было идти. Никаких отвлекающих факторов. Как говорит анонимный Тулупов, мне создали идеальные условия для трезвости: у меня не было ни работы, ни друзей, ни денег – ничего не было. У меня была только эта программа, и для моего поврежденного сознания была вполне конкретная, реальная цель: у Володи, этого юриста, я клеил марки, он мне сказал, что работа с языком. Когда я пришел, он положил передо мной гору конвертов, марок, сказал: “Вот, клей марки, разноси конверты по почтовым отделениям”. Днем я лизал марки, а вечером у меня была совершенно конкретная задача: доехать с Курской на Щербаковку. Эти простые такие операции я еще мог совершать. Сесть в метро, доехать до “Проспекта Мира”, перейти на радиальную линию, доехать до Щербаковки, выйти из метро и дойти до нужного дома. И вот так продолжалось где-то полгода, наверное, или восемь месяцев, и потом только, где-то на восьмом месяце, я почувствовал, что мне начинает нравиться. Я благополучно пережил этот период, когда я испытывал негативное отношение к программе, но не ушел.

В этом я вижу для себя большую удачу, большое счастье, потому что первый год был очень тяжелым. Не таким уж тяжелым по сравнению с тем, что было раньше, но достаточно трудным. Я ощущал себя так, будто бы меня заморозили, и я проснулся через много лет. Выхожу на улицу, и все по-другому, я ничего не знаю, не знаю цен в магазине, не знаю совершенно простых операций: как в прачечную сходить, как отдать вещи в химчистку, как за квартиру заплатить – я не знаю ничего вообще. Я ощущал себя, как человек, который много лет был заморожен.

Второй год разительно отличался от первого. Прошел период летаргического она, чувства стали оживать. Начал снова смеяться, снова стали интересны люди.

Как раз после первого года я перестал лизать марки и почувствовал, что я как бы вырос для чего-то большего. Мне предложили работу в центре “Выздоровление”, и я перешел туда. Период второго года сильно отличается по эмоциональной окраске, по насыщенности. Дивный такой, наверное, самый классный год, потому что дальше пошло будничней, как-то каждый последующий год был менее окрашен в яркие цвета. Это все закономерно: проходит эйфория, более серьезные вопросы приходится решать.

Что я делал все эти годы? Я не пил и ходил на группы. Это две вещи, которые я усвоил очень хорошо: не пить и ходить на группы. Группы стали просто потребностью. Сначала группы были каким-то абстрактным понятием. Потом группы стали носить совершенно конкретный личностный характер. То есть группа “Тройка” – это не просто была группа “Тройка”, это был Женя, это был Андрей, это был Леша. Это были конкретные люди. И если я еду в Новогиреево на “Анти-Бахус”, то опять же там люди – Вера, Ира, Лена. Я стал частью этого сообщества. А поскольку у меня не было ни друзей, ни знакомых, ни приятелей – никого, то все пришлось строить заново. И я как раз этому рад. Не знаю, хорошо это или плохо, но сейчас у меня нет близких друзей вне программы. Все мои близкие люди – это выздоравливающие алкоголики. Все эти люди – как бы отмеченные свыше. Сейчас многие понимают это буквально, что алкоголики – люди избранные. Что каждый, кто напивается до потери сознания, – избранный человек. Я бы согласился с этим с одной поправкой – избранность моя проявляется только в том, что в какой-то момент наступило прозрение. Другие гибнут, я видел уже многие десятки погибших от пьянки, а избранность моя в том, что я не погиб, что я пошел по этому пути.

Я долго терзал себя за остатки волос и кричал: “Ну почему я алкоголик?!” Это страшное отчаянье. Нет, но почему я?! Почему жизнь поступила так крайне несправедливо по отношению ко мне?! Почему она лишает меня того, что я так люблю? В принципе, я любил алкоголь больше всего в жизни – больше работы, больше карьеры, больше женщин, потому что всегда на первом месте стояла бутылка, водка, а потом все остальное. И тут мне говорят: “Ты алкоголик, у тебя вторая стадия, тебе нельзя пить”. Передать это чувство просто затрудняюсь: этот безумный гнев, это безумное желание отстоять свое право на то, чтобы пить. И вот этот момент был самым трудным: посмотреть на это дело с другой стороны. Не убиваться, не терзаться тем, что я алкоголик, а уже придя в программу, спросить себя: “Почему мне так повезло, что из сотен тысяч человек, которые погибли, я остался в живых?” И когда мне удалось взглянуть на проблему моего алкоголизма с позитивной стороны, прошло то ощущение неполноценности, ощущение “белой вороны”, когда ты приходишь, а мама тебя наставляет: “Пойдешь устраиваться на новую работу, скажи – я не пью”. Я думал: “Как глупо. Как будто это так просто, взять и сказать: “Я не пью”. Сколько раз я тренировался, даже перед зеркалом. Представлял: захожу на новую работу, знаете, как там – всякие субботники, накрывают на стол, мне предлагают: “Ну что, Алексей, давай за знакомство?” А я говорю: “Спасибо, я не пью!” У меня эта фраза звучала примерно так: “Спасибо, мне надо в Париж по делу”. Это настолько фальшиво звучало: “Спасибо, я не пью!” Нет. И когда наконец-то наступил тот день на новой работе, и мне предложили выпить, я сказал: “Хорошо, только давайте немного пива”. Сначала. Сначала пива, а потом все остальное. И я помню, какой огромный груз, какая тяжесть свалилась, когда меня перестала душить эта жаба “я не пью”, когда она отпустила меня.

Этот первый шаг дал огромную внутреннюю свободу, когда я иду и знаю, куда иду, и прихожу туда, куда иду. Раньше эти задачи были для меня просто невыполнимыми – я ехал в одно место, оказывался в другом, и то через неделю или две. Это был не человек, а какой-то терминатор. С таким же упорством я двигался в поисках спиртного, так же запрограммированно и методично я мог ночью ходить из дома в дом, из хаты на хату, пока я не находил жидкость, которая содержала в себе алкоголь.

И вот наконец-то это ощущение свободы, когда меня отпустил этот дьявол, когда он перестал меня терзать, когда я хожу и смотрю на витрины, заставленные бутылками водки “Белый орел”, “Синий орел” – какой угодно, какого только нет. Глаза разбегаются, а я иду, я иду – и я свободен, и я вижу, как люди стоят у ларьков: они не могут отойти, они вроде бы не привязаны цепью, но они связаны с алкоголем чем-то более прочным, чем цепи. Они связаны этой тягой, этой болезнью. Я ухожу, а они остаются, и некоторые остаются до конца, умрут на линии огня. Как Панфиловцы стояли, так же стоят и у ларьков.

Я вырвался из этого замкнутого круга, и этот шаг дал ощущение немыслимой внутренней свободы. И, самое главное, вместе с этой свободой я обрел свободу выбора. Сначала просто физически: я могу выбрать эту дорогу, могу выбрать эту работу, могу выбрать эту женщину, а могу ту. Алкоголь и свобода выбора несов­местимы. Я стоял как-то летом на балконе, стоял, курил и смотрел, и мне казалось просто замечательным, что я просто могу стоять и просто смотреть, дышать и никуда не бежать, не слушать этого внутреннего чертика: “Ну, чо стал? Чо стоишь? Беги за водкой!” Ты ему объясняешь: “Я не могу, я болен, у меня сердце останавливается”. А он орет: “Давай!” А по утром крик этого чертика: “Налей!” Ты ему “Да не могу я, сердце!” – “Кончай! Иди за водкой!” Он тебя толкает, ты идешь, у тебя сердце останавливается, руки дрожат, а ты идешь, потому что у тебя нет, нет выбора. Говоришь: “Может, попозже сходим?” – “Какой попозже!” И каждая клетка орет: “Дай, налей!” – “У меня денег нет”- “Найди! “- “Никто не дает” – “Продай!”

Я не забуду, как я стоял у районной галантереи, продавал свитер какой-то – это финиш, это полная деградация, когда за бутылку ты готов все с себя снять. Шерсть о груди: “Возьми на свитер, хорошая шерсть!” Украсть – пожалуйста, не было проблем. Ради дозы я мог продать свое. Говорил, что мама у меня умерла. Был такой случай, когда в магазине, в подсобке, я продавал книги, на них была надпись “Любимой маме от сына”. И у барыги, у него рука дрогнула. Он говорит: “Не могу я у тебя такую книгу принять”. У меня сердце зашлось, а губы произносят: “Мама умерла”. Он как-то странно посмотрел, спрашивает: “Сколько тебе нужно?”- “За каждый том по портвейну.”

Я помню, как я испытывал лютую радость оттого, что у меня умер одноклассник. Я рыскал в поисках спиртного с двумя парами рваных, грязных джинсов. С тупым упорством я считал, что их кто-то должен купить – раз кто-то продает, значит должен быть кто-то, кто купит. Джинсы были старые, заплатанные, я нарезал круги по району в надежде найти человека, который возьмет их у меня хоть за три рубля. У меня не было больших цен – цены были крайне низкие. И вдруг я натыкаюсь на женщину, которая мне сообщает, что умер Сережа, с которым я учился в школе. Выслушал я это известие, честно скажу, очень равнодушно, потому что я ощущал, что и сам скоро помру. Когда сам чувствуешь, что вот-вот умрешь, то известие о чьей-то гибели, ну, никак не трогает. Но когда она сказала, что через два часа начнутся поминки, вот это я стал очень внимательно слушать. Уточнил где, в каком ресторане, и они еще с кладбища не приехали, а я уже стоял у дверей этого ресторана. Когда все приехали, я оказался первым за столом. Тут же поменял бокалы: в большие фужеры – водку, в маленькие рюмки – воду, и через полчаса я вещал, какие мы с Серегой были близкие кореша. Омерзительно. Да, я еще две бутылки водки украл с этого стола, меня поймали у двери, чуть не побили. Деградация была полная

Третий шаг давался очень трудно. Я никак не мог увязать свое атеистическое воспитание с религиозностью. Я до сих пор испытываю большие сложности, мое отношение к официальной церкви неоднозначно, но я постиг главное: это мудрое правило, что человек свободен в вероисповедании, в религий, Высшая Сила, как я ее понимаю. Пока у меня не было никакой Высшей Силы, меня страшно напрягали разговоры о том, что у кого-то она есть. Я дискомфортно чувствовал себя на группах, когда люди рассказывали о том, как они общаются со своей Высшей Силой. И в конце концов, я обрел то, что для многих, наверное, будет близким – группа, она стала фактически моей Высшей Силой. Потом от группы я перешел к другому пониманию: для меня Высшая Сила – все наше АА, дух его, единение его, поддержка каждого каждым. Я пробовал ходить в церковь, я крестился в церкви, но до сих пор я чувствую себя недостаточно комфортно в сфере официальной религии, на этих долгих службах. В конце концов, я совершенно по-доброму спокойно воспринимаю тех людей, чья Высшая Сила отличается от моей собственной.

Мне очень был интересен четвертый шаг. Многие мои друзья долго его не делают – четыре года, пять лет. Но для меня сейчас работа и жизнь в программе носят вполне конкретный характер. Я не скажу, что я раньше страдал излишне этим самокопанием, и, может быть, мой четвертый шаг был поверхностным. Сейчас я понял одно: можно до бесконечности говорить о своих недостатках, но если не делать что-то конкретное для того, чтобы освободиться от них, это превратится просто в говорильню.

Сейчас программа для меня – не самоцель. Сейчас я понимаю, что программа мне дана для того, чтобы я жил нормально. На начальном этапе я считал, искренне считал, что программа решит все мои вопросы – личные вопросы, материальные вопросы, семейные вопросы, то есть программа решит все за меня, то есть я уступаю место Высшей Силе, она садится за руль, и мы едем: я на хвосте, она впереди, и по дороге я все получаю. Сейчас взгляд на это несколько изменился. За пять лет в АА я понял: АА дает мне трезвость, а все остальное уже строится на этом здании трезвости, и что я построю, это, конечно же, зависит от нее, но и от меня. Черновая работа остается за мной.

Сейчас я стараюсь все то, что происходит в моей жизни рассматривать с точки зрения того, почему это все происходит. Я пришел к абсолютному убеждению, что нет случайностей, это дано мне, но для чего? На этот вопрос я и стараюсь ответить, увидеть в повседневных мелочах смысл и значение.

Я два года орал: “Почему мне мало платят?” Возмущался по этому поводу, пока один человек мне не сказал: “А почему тебе должны платить больше? ” – “Ну, не знаю, мне так кажется”. И мне ответили на этот сложнейший для меня вопрос: “Тебе никогда не будут платить больше, пока ты работаешь за те деньги, которые тебе платят”. Я надолго задумался. Я считал, что все должны видеть несправедливость по отношению ко мне, и сами спешить ее исправить без моих напоминаний. И вот я подхожу к своему пятилетнему юбилею с убеждением, что мне никто ничего не должен. Если мне что-то не нравится, я могу произнести нашу замечательную молитву: “Боже, дай мне разум и душевный покой принять то, что я не в силах изменить, мужество изменить то, что могу, и мудрость отличить одно от другого”. И почувствовав, что кое-что я все-таки изменить могу, я пошел на разговор, я обрисовал ситуацию так, как ее вижу я, и результат оказался положительный. А так бы я сидел и скулил до сих пор.

Меня когда-то крайне раздражали басни о муравье трудолюбивом, о кузнечике, о рыбке из пруда, но сейчас я готов признать, что жизнь сводится к простым истинам: надо работать, надо терпеливо и по кирпичику выстраивать здание своей жизни, а не мечтать получить все и сразу. Надо думать о том, что ты можешь и что ты не можешь. Я считаю, что в этом плане мне повезло: я сумел признать свою человеческую ограниченность. У меня есть знакомые, которые никак не могут признать, что не созданы они вершить судьбами страны или ворочать огромными деньгами. Я признал: вот это я могу, а это не могу. Вот это мое, а это не мое. Для меня стало самым важным, как для алкоголика, чувствовать себя комфортно в своем образе и не пытаться влезть в чужую, скроенную не по моей мерке шкуру. И не заниматься само­истязанием, не лить слезы: “Ах, какой я несчастненький, какой неспособный!” Бог дал мне талант, но он дал мне определенный талант, другим дал другие таланты, и если я всю жизнь буду завидовать талантам других, жизнь так и пройдет, и мой собственный талант зачахнет на корню. Поэтому я стараюсь развивать то, что у меня есть, и не плакать по поводу того, чего у меня нет.