Его зовут Борис.

Начало конца.

Вернемся к помойке и котам. До дня рожде­ния, то есть до 12 апреля, около двух недель.

Очнувшись в таком месте и в таком окруже­нии, впервые в жизни изощренный мозг алкоголика не смог найти оправдания не то что пьянке, а самому факту помойки и котов. До это­го момента существовали многолетние, определенные, причем совершенно логичные с точки зрения алкоголика, причинно-следствен­ные связи. Он всегда мог объяснить, почему он пьет: потому что его девушки не любят, потому что у него жена — стерва, потому что начальник его — дурак, а он умный, потому что кругом сво­лочи и обманщики или, наоборот, потому что премию дали, потому что выиграла в футбол лю­бимая команда, и еще куча всяких позитивных «потому что». Всегда алкоголик находит оправ­дание своей пьянке. Находит не для кого-то: для жены или начальника, а для себя. Эти причины нужны ему самому, оправдаться перед самим со­бой — в первую очередь. Потому что подсознательное чувство вины перед самим со­бой — оно страшно. Здесь же даже обвинить оказалось некого! Не было оправдания! Коты не могут быть виноваты! И это понимал даже изуро­дованный ум алкоголика.

А еще. В алкоголизме непременно наступа­ет такая стадия, когда оказывается невозможным терпеть душевную боль, она становится сильнее физической, биологической, и пережить ее нет никакой мочи. Только алкоголики знают, как раскалывается наутро голова, как воспаляются мозги и словно превращаются в кипящую смолу, как щипцами сдавливает сердце и горит огнем печень. Но и эта боль ничто в сравнении с теми ужасными мучениями, которые испытывает душа — утопленная в алкоголе, истерзанная, искореженная, она, кажется, заполняет собой все тело, и человек превращается в один комок чудовищной боли. В него ледяной струйкой мед­ленно вползает тоска и страх. А реальность наполняется жуткими видениями, они рядом, повсюду — душа погружается в ад. Вынести эти пытки невозможно, их можно либо заглушить, залить новой порцией алкоголя, либо разом по­кончить жизнь — самоубийством. Многие алкоголики делают этот последний шаг.

Нашего Бориса от самоубийства спасла элементарная «жаба» — он не мог и не хотел смириться с тем, что ему не доведется увидеть, как жена, мать, начальник, еще кто-то будет стоять у его гроба, рыдать, биться головой об гробовую крышку и говорить о том, какого заме­чательного человека они потеряли, как не ценили его живого, как несправедливы были к нему и как нет им прощения. Поэтому свою боль и подсознательное презрение к самому себе — «какое я дерьмо» — алкоголик Боря пошел заливать алко­голем.

А дальше происходил типичный, многими годами наработанный процесс. По обыкновению, нашего героя находила его старшая дочь. Как оказывается, она имела свою агентуру, у нее была целая тетрадка с адресами, явками и па­ролями. Агентура состояла из районных алкашей, которым она «проставляла», и бабок на «точках», которые посещал ее отец. Ей давали информацию об отцовских передвижениях, а они были весьма активными, поскольку Борис был блуждающим алкоголиком, в отличие, скажем, от своего бра­та, тоже алкоголика, но тихого и домашнего, который брал сразу ящик-другой водки, рассо­вывал его в квартире по всем закуткам, запирался дома, отключал телефон и пил неделю-две-три, пока не становилось совсем худо, и тогда его «откачивали». Борису нужна была не просто ком­пания, а аудитория слышащих и внемлющих. Удержать его дома не было никакой возможнос­ти. Если Борису в рот попадало 100 граммов — его куда-то несло. Самый интересный эпизод из того, куда его занесло, и маршрут, который и по сей день остается тайной за семью печатями, это город Ярославль. Допустим, был бы это Киев — понятно, Вильнюс — понятно, и множество дру­гих населенных пунктов, куда ходят прямые поезда. А вот Ярославль? Нет туда прямого поез­да, в Москве пересадка. И ни знакомых, ни родственников — никого у Бориса в Ярославле нет. Почти как Степа Лиходеев в Ялте. Помните «Мастера и Маргариту»?.. Короче, он являлся блуждающим алкоголиком. Поэтому технология была такова: он уходил в запой, через 3-7 дней его находила дочка. Либо он частично находил­ся сам. Например, звонил и заплетающимся языком говорил: «Заберите меня отсюда». Отку­да — не понятно. Однако ж дочери понятно было многое: у нее в заветной тетрадке были различ­ные пометки, отличительные особенности, например, какая музыка в каком ресторане из посещаемых отцом звучит обычно, или какие-то иные звуковые нюансы. То есть иногда по звуку, доносящемуся из трубки, дочь понимала, где на­ходится ее родитель. Или когда он приходил на «точку» к Анне Ивановне и садился выпить рю­мочку с ее мужем, а хозяйка, видя, что вот еще чуть-чуть и гостя можно выносить, сигнализи­ровала его дочери. К тому времени дочь эта была 18-20-летней красивой девушкой, с кучей по­клонников, мускулистых и плечистых в том числе. Они Бориса «вычисляли», приезжали на его же машине, дочь наливала отцу еще стаканчик «на посошок», потому как «год не пей, два не пей, а на дорожку выпей», чтобы он упал, брали тело за руки-ноги и загружали в машину. И везли к маме.

Почему к маме? Потому что дома держать алкоголика в запое было совершенно нереально — проснувшись, он мог, например, взять лом и начать выносить дверь, мог оттолкнуть жену, если она помешает ему искать спиртное, или приме­нить физическое насилие. Наверное, наступила бы та стадия, когда он переступил бы и через мать, но на том этапе — еще нет. Мать станови­лась в дверях и говорила: «Только через мой труп». Так она могла стоять часами. Как скала. Сын говорил, убеждал, молчал, успокаивался, но по­стоянно пульсировала мысль — где найти выпить. И срабатывало. Он давал матери слово, что не будет ломиться в запертую дверь, она, устав от долгого стояния, шла прилечь, а Борис, напри­мер, выходил на балкон покурить, спускал вниз мешок, привязанный к веревке, и ему туда кла­ли бутылку. В общем, он находил способы обхитрить родительницу (иначе это был бы не алкоголик). Но везли все равно к маме, потому что это был самый надежный из всех ненадежных вариантов. Бориса знали во всех городских выт­резвителях: мама раздала в эти заведения бумажки с его фамилией и ее номером телефона и просила сразу при поступлении оного звонить ей, чтобы она приехала и выкупила сына. И это тоже был шанс его поймать.

В тот знаменательный весенний день 1993 года, вернее в его преддверии, Бориса в очеред­ной раз привезли к маме. Пару дней были очень тяжелыми: потихонечку мама давала выпить. Давала буквально наперстками. Сын ей говорил: «Я не сердечник, капли не пью». Но пил, посколь­ку выбора не было. А потом произошло какое-то чудо. Чудо было простое — под названием «маме надоело». Надоело сыновнее нытье, выклянчиванье каждые 5 минут этого наперстка. Она взяла и просто выставила бутылку на стол (было утро) — на, пей, хоть залейся! Надо отдать дол­жное Борису, выпил он не сразу. Он откладывал — выдерживал, как сказано в книге анонимных алкоголиков, суточный план. На 10 минут откла­дывал выпивку, на 20. Потом, почувствовав, что не выдерживает, взял рюмочку чуть побольше ма­миного наперстка. Налил. Выпил. Вколол себе очень сильно действующее снотворное, по всей вероятности, аминазин (это лекарство, которым утихомиривают буйных сумасшедших), и лег спать…

Здесь стоит сделать небольшое отступление для пояснения ситуации и небольшого ликбеза для тех, кто не в полной мере владеет информацией. У Бориса были периоды, когда он планировал себе запой, тогда он колол себе сульфазин (это лекарство было мерой вывода шлаков из организма и мерой наказания в советской наркологии; самой большой дозой было: сульфазин «в четыре точки». Этот препарат давал следующий эффект — температура за 40 и дикая ломка во всех костях. Ходить невозможно. Три дня человек просто лежит пластом). Так вот, наш алкоголик колол себе щадящую дозу и «в одну точ­ку» сульфазина, знал, что к утру у него поднимется температура, он сможет вызвать вра­ча, получить бюллетень и пить, так сказать, на законных основаниях. Самый страх заключался в том, когда врач приходил после обеда. Это ж надо дождаться (алкоголику-то!)… По правде ска­зать, сульфазин самому себе колоть мог только круглый идиот. Или алкоголик…

Итак, вернемся к нашим баранам, то бишь уколотому Борису. Бутылку мама поставила ему на стол часов в 8 утра. Проспал он часов 10-12. Тут все факторы совпали, случайностей не бы­вает. Вышел такой расклад — что да — чудо, не иначе (хотя, конечно, вовсе не оно). Лучше не напишешь: возьмите «Войну и мир» 3 том, 3 часть, 3 главу, 1 абзац — миллионы факторов должны совпасть, чтобы какое-то событие произошло.

Миллионы! Человек, Борис в частности, не смог их все оценить, даже не мог их все увидеть… Но…

…Очнувшись ото сна, он с трудом разлепил глаза. Они по привычке первым делом из окружа­ющего пространства, словно прожектором, выхватили самое главное — бутылку. Она, как спасение, по-прежнему стояла на столе. Голо­ву, налитую свинцом, невозможно было оторвать от подушки, даже малейшее ее движение причи­няло нестерпимую боль. Собрав все остатки сил в голос, Борис позвал: «Мама, иди сюда». В двер­ном проеме появилось усталое родное лицо. Невероятным усилием поднявшись, Боря налил из бутылки в ее наперсток «живительной влаги», остальное протянул матери: «На, это забери». Посмотрел на часы. А дальше произошел 100-про­центный алкогольный спектакль, Борис сказал: «Сегодня 12 апреля 1993 года, 19 часов 12 минут. И это — последняя рюмка в моей жизни». Мама подошла, положила голову на грудь сыну и зап­лакала…

Почему он больше не выпил — он и сейчас не может объяснить, не знает. Сказать, что он очень этого хотел — в смысле, не пить больше — будет неправдой. Не было, не созрело еще это решение тогда. Зато было твердое убеждение, что так, как раньше, больше не будет. Точно. Лучше никак, чем так. Сейчас Борис говорит: «Бог уви­дел, что я больше не выдержу, и всячески меня поддержал. Пронес на руках над лезвием ножа. Потому что выпей я тогда — наверное, это был бы конец»… Но тогда, как оказалось впоследствии, было только начало. Пролог. Этот «спектакль» продолжается до сих пор. Борис продолжает иг­рать в то, что тогда, там, 17 лет назад была последняя рюмка в его жизни. Спектакль ему нра­вится. Все больше и больше. Возможно, потому, что он теперь не только актер в нем, но и режис­сер, и зритель.…