Передай это дальше – (042)

ГЛАВА ПЯТАЯ

К середине лета 1934 года он снова оказался в клинике Таунса.
«Думаю, тогда мне особенно помог мой шурин, Леонард Стронг», — сказал Билл. — «Прошло три или четыре дня, прежде чем я начал хоть как-то приходить в себя. А потом накатила депрессия.
В одну жаркую летнюю ночь Лоис пришла навестить меня, а потом поговорила с врачом. Внизу она начала задавать ему те же вопросы, которые жёны алкоголиков, должно быть, задают с незапамятных времён: «Насколько всё плохо? Почему он не может остановиться? Куда делась та колоссальная сила воли, что у него когда-то была? Куда, о куда, доктор, мы катимся?» И наконец: «Что теперь делать? Куда нам двигаться дальше?»
Этот невысокий человек, разумеется, привык к таким вопросам. Их ему задавали каждый день. Но, как он потом сказал мне, они всегда ранили. Было очень тяжело говорить правду без прикрас. Однако в свойственной ему мягкой манере пожилой доктор всё же сказал ей: «Сначала я думал, что Билл может оказаться исключением. Из-за его огромного желания бросить, из-за его характера и ума я надеялся, что он будет одним из немногих. Но эта привычка пить уже переросла в одержимость, слишком глубоко укоренившуюся, чтобы её можно было преодолеть и физическое воздействие алкоголя на него оказалось также крайне тяжёлым, поскольку у него уже появляются признаки поражения головного мозга. Это правда несмотря на то, что он не так часто попадал в больницу. По правде говоря, я боюсь за его рассудок, если он продолжит пить».

«Тогда, — сказал Билл, — Лоис спросила: «Доктор, а что это всё означает?»

Врач медленно ответил: «Это означает, что вам придётся изолировать его, запереть где-то, если вы хотите, чтобы он остался в здравом уме — или вообще жив. Возможно, он просто не сможет продержаться так ещё год».

«Это и был мой приговор, хотя ни один из них не сказал мне этого прямо, — вспоминал Билл. — Но мне и не нужно было, чтобы мне это говорили. В душе я знал. Это был конец пути. Я стал ещё более напуганным, сбитым с толку и озадаченным, чем когда-либо. Долгие часы я перебирал в мыслях свою прошлую жизнь. Как? Почему я дошёл до такого? Если не считать моего пьянства, у нас с Лоис была чудесная жизнь. Вся моя карьера кипела интересом и азартом. И вот я здесь — одержим навязчивым желанием пить, которое заставляет меня пить вопреки воле, и с телом, чувствительным к алкоголю настолько, что это гарантирует мне как минимум скорое безумие».

«На этот раз я покинул больницу по-настоящему в ужасе. Благодаря крайней бдительности мне удалось продержаться трезвым несколько недель. Я крайне тщательно старался не подвергать себя опасным ситуациям, снова и снова прокручивал в голове советы и предостережения доктора Силкворта — и это помогало мне держаться. Постепенно недели переросли в месяцы. Мало-помалу я начал оттаивать. Я даже вернулся на Уолл-стрит и провернул пару мелких сделок, которые принесли немного денег. Доверие одного-двух друзей, сильно пошатнувшееся, начало восстанавливаться. Всё стало выглядеть лучше, гораздо лучше».

Биллу предстояло последнее серьёзное сражение с выпивкой. Оно будет долгим, изматывающим. Началось оно в День перемирия (прим. международный праздник, отмечаемый 11 ноября в память о перемирии 1918 года).

«Страх начал тускнеть. Мне уже не приходилось прилагать столько усилий, чтобы сопротивляться. Я начал говорить с людьми об алкоголизме, и когда мне предлагали выпить, я делился с ними этой информацией и в качестве защиты, и в качестве оправдания своего прежнего состояния. Уверенность росла».