Передай это дальше – (048)

ГЛАВА ПЯТАЯ

Вскоре мы втроём сидели на одной из жёстких деревянных скамеек, которыми была заставлена вся комната. Я слегка поёжился, глядя на публику — пропитые, загубленные жизни. Я чувствовал запах пота и алкоголя. Я знал не понаслышке, что такое эта боль.
Зазвучали гимны, за ними последовали молитвы. Текс, ведущий, взывал к нам: «Спасти может только Иисус», — говорил он. Несколько человек встали и рассказали о себе. И несмотря на своё одеревенение, я вдруг почувствовал, как во мне поднимается интерес, даже волнение.
Затем прозвучал призыв. Кающиеся один за другим шли вперёд, к перилам. Неизвестно откуда взявшийся порыв толкнул и меня — я встал и потянул за собой Алека. Эбби пытался ухватить меня за полу пиджака, но было уже поздно.
Вскоре я стоял на коленях среди потных, воняющих кающихся. И, может быть, именно тогда, впервые в жизни, кающимся стал и я. Что-то коснулось меня. Думаю, это было нечто большее. Меня как будто ударило током. Я почувствовал неистовое желание заговорить. Вскочив, я начал говорить.
Позже я так и не смог вспомнить, что именно сказал. Я только знал, что говорил от сердца, и люди, кажется, слушали. Потом Эбби, который до смерти испугался, признался с облегчением, что всё прошло хорошо и что я отдал свою жизнь Богу.»

Билли Д. запомнил этот случай немного иначе: «Когда Билл пошёл по проходу, я сидел в задней части зала с другими членами братства. Новичков мы обычно усаживали с правой стороны — под новичками я имею в виду тех, кто ещё не привёл себя в порядок. Поскольку Билл пришёл вместе с Дж., своим приятелем, его посадили как раз туда, направо. Я попросил двух братьев подойти к нему и сказать, чтобы он сел. Он только отмахнулся и прошёл вперед, ближе к помосту. Геральдзек начал сердиться на это нарушение. Он был плотный мужчина, по профессии маляр. Я сам прошёл по проходу вперёд и заговорил с Биллом. Попросил его сесть, он сказал, что нет, он не будет. Он весь день пытался что-то сказать в этом месте, и никто его не остановит. Видя, что утихомирить его не получится, я обратился к Геральдзеку и попросил его уступить и дать Биллу высказаться.
Я объяснил Биллу, что обычно сначала делятся те, кто на сцене, а уже потом слово дают залу, но раз он так решительно настроен — мы откроем собрание прямо сейчас, и он сможет сказать, что у него на сердце.»

Билл рассказывал, что накануне вечером он побывал в церкви Голгофы и видел, как Эбби Т. поднялся на кафедру и засвидетельствовал, что с Божьей помощью он остаётся трезвым уже несколько месяцев. Билл сказал, что, если Эбби смог получить помощь здесь, значит, и ему самому она была нужна — и он тоже мог бы найти её на миссии. Когда в конце собрания прозвучал призыв, Билл и Дж. вышли вперёд и опустились на колени. Когда они поднялись, я предложил Дж. подняться наверх, но поскольку Билл выглядел более благополучным, чем обычные посетители миссии, было решено, что он отправится в больницу Таунс, где с ним смогут поговорить Эбби и другие участники Оксфордской группы.

Но Билл всё ещё не был до конца готов. Он продолжал пить ещё два или три дня. И всё же его визит в миссию был не просто пьяным порывом — он продолжал размышлять об этом опыте. В напряжённой атмосфере зала собраний он ощутил нечто глубокое. Но снова стал бороться с этими чувствами, отмахнулся от них; они шли вразрез с его разумом и образованием. И всё же разум подсказывал ему, что болезнь сделала его таким же беспомощным, как и жертву рака. Если бы у него был рак, и путь к выздоровлению включал бы молитву с другими больными в полдень на городской площади, разве он не согласился бы? Чем же тогда отличается алкоголизм? Это тоже своего рода рак. Конечно, он разрушал его разум, тело — и душу, если она вообще существовала. Не так уж и велика разница, признался себе Билл. Он, наконец, начал ясно осознавать свой алкоголизм — как состояние безнадёжное и неподконтрольное.